Несколько раз изменил ход истории в нашу пользу и раскусил Лукашенко еще до прихода к власти. Пять причин, почему Василь Быков — легенда
28 февраля 2026 в 1772254800
Франак Дубковский / «Зеркало»
Многие привыкли смотреть на классиков беларусской литературы через призму школьной программы. А она, к сожалению, обычно ограничивается общими словами об «уникальном таланте» и «знаменитых произведениях» плюс краткими сведениями о биографии авторов. Без большой заинтересованности понять, почему именно этих людей считают знаковыми личностями для нашей культуры, сложно. «Зеркало» исправляет это в новом проекте «Внеклассное чтение». В нем мы по пунктам объясняем, почему тот или иной писатель достоин вашего внимания, и доказываем, что беларусское можно любить не только за то, что оно свое, а еще и за то, что это действительно круто. Мы начинали этот проект с Владимира Короткевича, продолжили Иваном Мележем и Максимом Богдановичем. Теперь рассказываем о Василе Быкове.
Рассказал правду о войне
Василь Быков стал знаменитым после публикации «Жураўлінага крыку» и «Трэцяй ракеты», появившихся на рубеже 1950−1960-х. В первом произведении шестеро красноармейцев получили приказ задержать противника на 24 часа, прикрыв таким образом отход основного подразделения. Во втором рассказывалось про артиллерийский расчет, на трое суток отрезанный от своих.
Почему эти произведения зацепили тогдашних читателей? Потому что рассказывали о войне долгожданную правду. После завершения Второй мировой главными героями литературных произведений становились маршалы и генералы, события показывались масштабно, пафосно - происходила мифологизация войны. Но в конце 1950-х - начале 1960-х феноменом литературы всего Советского Союза (не будем забывать, что Беларусь была его частью) стала «лейтенантская проза», к которой относят произведения Юрия Бондарева («Батальоны просят огня»), Григория Бакланова («Южнее главного удара»), нашего Василя Быкова и других.
Эти писатели показывали Вторую мировую с позиции обычного солдата или младшего офицера - в таких званиях они воевали сами (отсюда и термин «лейтенантская проза»). «Лейтенанты, из рядов которых вышла военная плеяда <…>, очень хотели донести хотя бы небольшую правду о том, чему были свидетелями, в то время как официальная пропаганда всячески эту правду изымала и вымывала из сознания», - отмечал российский поэт Александр Гутов. Эти характеристики можно применить и к Быкову.
В отличие от коллег, наш классик писал исключительно повести - жанр, занимающий промежуточное место между рассказом и романом; акцент часто делается на одной сюжетной линии. Но сам Быков говорил, что не чувствует «тесноты» этого жанра. «Можа, таму, што час у ёй [аповесці] непазьбежна сьціскаецца да такой ступені, каб мець найбольшую кумулятыўную сілу», - предполагал писатель Альгерд Бахаревич.
«Быков не стал тратить ограниченный срок отдельной человеческой жизни на то, чтобы создавать обязательно эпос войны, растягивать отысканный сюжет на бесконечные сериалы, множить творческие находки, которые для писателя другого масштаба были бы поводом гордости на всю оставшуюся жизнь», - отмечал критик Михась Тычина. Одновременно он иронизировал над рядом отечественных творцов, создававших романы-эпопеи. У Быкова их нет.
Изюминкой этого писателя стала чрезвычайно высокая работоспособность. По словам того же Тычины, «его повести появлялись в печати с ошеломляющей регулярностью, напоминающей сверхточную работу астрономических часов <…>, одна за другой каждый год или два». По работоспособности с Быковым мог сравниться разве что Иван Шамякин, но тот спустя годы воспринимается как классик беларусской массовой литературы, его книги остались в своем времени. А вот быковские «Мёртвым не баліць», «Сотнікаў», «Знак бяды», «Кар'ер», «Аблава» и другие становились событиями для беларусской литературы тогда - и остаются этапными в наше время.
Правда, звучавшая в быковских произведениях, была невыгодна власти. Когда писатель жил в Гродно (в Минск он перебрался в 1978-м), ему били стекла в окнах, в квартире ставили прослушку, устраивали телефонный террор. «Пачалі званіць - з Горадні, Менску, Масквы ці чорт ведае адкуль, - не называючыся. То быў форменны тэлефонны тэрор, пэўна ж кімсьці арганізаваны. Але вядома, кім. У любы час дня і ночы трашчэў тэлефон, устрывожаны, я ўскокваў з ложка і чуў першае пытаньне: "Да якога часу вы будзеце падрываць савецкую ўласьць?" Або: "Многа вам заплаціла ЦРУ за паклёп на партыю і Чырвоную армію?"» - вспоминал Быков в мемуарах. Он упоминал, как агенты КГБ избивали его вместе с другом на гродненской улице - но писатель не отступился и остался верным себе.
Поставил своих героев и всех нас перед необходимостью выбирать
Впрочем, Быков вряд ли стал бы классиком, если бы рассказывал исключительно о военных событиях. Он признавался, что его интересовала «не сама война, даже не ее быт и не технология битвы», а то, что «в войну стояло за героизмом, питало его, было его почвой, то, что и сегодня не потеряло свою силу и не может потерять». Поэтому творчество Быкова - это не только и не столько о Второй мировой.
«Лейтенантов, из рядов которых вышла военная плеяда <…>, очень интересовала тема выбора, продиктованная пониманием того, что на войне от советского человека вдруг понадобилось то, что в мирной жизни глушилось, исчезало - инициатива, самостоятельное решение», - отмечал Александр Гутов. Но этот выбор касался не только и не столько военных событий и ситуаций. Центральным в быковских произведениях становился не конфликт между «нашими» и врагами, а столкновение между «своими».
«Бадай у кожным быкаўскім творы падзеі разгортваюцца ў сытуацыі пагранічча, яго героі нібыта ўвесь час рухаюцца на вузкім лапіку нічыйнай тэрыторыі, якую трэба адолець. Яны ня надта задумваюцца, чыёй воляй дадзеная ім гэтая спрэс замінаваная мяжа: паміж маральлю і выжываньнем, паміж "я" і "звыш-я", паміж ганьбаю і… Ня гонарам, не - проста адсутнасьцю ганьбы, на большае яны не прэтэндуюць. Мяжа паміж жыцьцём і сьмерцю, геамэтрычна простая і блізкая, як ніколі, ня надта дазваляе ім лавіраваць», - отмечал писатель Альгерд Бахаревич.
Добавим, что действие в произведениях писателя преимущественно происходило в ограниченный промежуток времени. В экстремальных условиях, в которых жили герои, у них не было возможности поставить решение на паузу. Нужно было выбирать, делать экзистенциальный выбор - принимать осмысленное решение человека, которое определяло его сущность, ценность и дальнейший жизненный путь. И вместе с героями его должны были делать мы, читатели.
Такой выбор делают Сотников и Рыбак, герои повести «Ліквідацыя», при публикации получившая название «Сотнікаў»: пойти на сотрудничество с нацистами или сохранить свою честь и потерять жизнь. «Я скурай, нервам адчуў (што зразумела), што значыць жыць у сітуацыі, калі нічога не можаш, пазбаўлены ўсіх магчымасцей не толькі неяк уплываць на абставіны, жыццё, але і хоць бы з мізэрнай доляй надзеі на поспех захаваць сваю незалежнасць ад гэтага злоснага і драпежнага свету. І я пабудаваў падобную мадэль на матэрыяле партызанскай вайны (дакладней, жыцця ў акупацыі), узяў Сотнікава і Рыбака і паказаў, як абодва асуджаныя, хоць абодва - палярна супрацьлеглыя людзі, - такая сіла абставін. Не схаваю, тут задума - ад экзістэнцыялізму, якім я яго сабе ўяўляю», - признавался в письмах писатель.
Свой выбор вынуждены сделать и двое стариков, Петрок и Степанида, герои повести «Знак бяды» - одной из вершин быковской прозы. Но и там речь шла не только о реалиях жизни под нацистской оккупацией. Сюжет и размышления героев возвращались к недавней коллективизации - принудительному созданию колхозов, что стало началом ликвидации исконного крестьянского образа жизни. «<…> галоўны ідэйны знак - знак нацыянальнай бяды. Так бы мовіць - мала было калектывізацыі, дык яшчэ і акупацыя», - писал в мемуарах Быков, трактуя оба события как национальные трагедии.
Недаром, как отмечал Михась Тычинс, произведениям нашего классика было свойственно «многолетнее противостояние тоталитаризму во всех его чудовищных модификациях» - речь явно как о нацистском, так и о советском. С первым Быков воевал на фронте, со вторым и его последствиями ему пришлось столкнуться в послевоенной жизни.
Стал представителем нашей литературы за рубежом
Каждая нация уверена: творчество их лучших писателей достойно внимания целого мира. Например, Янку Купалу называют классиком мировой литературы, часто напоминают, что его произведения переведены почти на 100 языков, одно только стихотворение «Хто там ідзе?» - на 84. Купала - действительно великий для Беларуси творец, который станет героем одного из следующих текстов в нашем «Внеклассном чтении». Но его известность осталась все-таки в пределах Беларуси. Количество переводов не в последнюю очередь объясняется тем, что этого поэта переводили на языки народов СССР (аналогично по-беларусски зазвучали таджикские или туркменские творцы).
Такая характеристика - классик национальный, а не мировой - свойственна подавляющему большинству отечественных почивших творцов (современники, например, Светлана Алексиевич - все же другой разговор). Это, впрочем, никак не умаляет их значимости - вопрос зачастую в должном продвижении. Интерес иностранцев вызвали единицы. Например, даже о сверхпопулярном у нас Владимире Короткевиче в «Большой российской энциклопедии» упоминания нет. В чужой стране свои правила - это просто констатация факта.
Главным представителем нашей литературы за рубежом в итоге стал именно Василь Быков. В первую очередь это касается советского, а после и постсоветского пространства. Его повести - благодаря переводам как других переводчиков, так и самого писателя - регулярно появлялись на страницах журнала «Новый мир», самого популярного в СССР. А книги Быкова по-русски выходили огромными тиражами.
«В Публичной библиотеке Санкт-Петербурга не раз приходилось наблюдать, как посетители удивлялись, встречая книги Василя Быкова на полках с зарубежной литературой. Такая реакция обычна для России - большинство читателей воспринимает его как русского писателя. Это объяснимо: читая произведения Быкова, сложно представить, что русский язык для него неродной», - писал российский исследователь Алексей Востров.
Повести Быкова выходили и за пределами Советского Союза. «Асабліва ў сацыялістычных краінах (которые были под контролем СССР. - Прим. ред.). Толькі ў ГДР перакладам на нямецкую мову выйшла паўтара дзясятка маіх кніг, трохі менш у ФРГ, Францыі, Італіі», - писал Быков в мемуарах и добавлял, что большинство гонораров забирало государство. Авторам же доставались копейки.
Однако беларус все равно недополучил должного внимания на Западе. «С самого начала русские переводы произведений Быкова подвергались цензурной правке: из текстов удалялись упоминания о беларусской национальной идентичности и даже самая мягкая критика советской действительности - так, фразы вроде "все не может быть отвратительным вечно" превращались в "колхоз - это хорошо". Тем не менее именно русские переводы были путем к широкому читателю», - констатировало в некрологе британское издание The Guardian. Произведения Быкова переводились на иностранные языки именно с русского (переводчиков с беларусского почти не было, и это одна из причин, почему Быков начал делать свои авторские переводы на русский).
«Живя много лет в Канаде, преподавая в университете и общаясь с местными славистами, я с грустью была вынуждена осознать тот факт, что и о беларусской литературе в целом, и о Василе Быкове в частности большинство из них имеет весьма смутное представление», - признавалась беларусская исследовательница Зина Гимпелевич.
По ее словам, с творчеством Быкова англоязычные читатели вообще не были знакомы. В том числе поэтому он так и не получил Нобелевскую премию по литературе, на которую его номинировали драматург и президент Чехии Вацлав Гавел, а также поэт, сам нобелевский лауреат Чеслав Милош, которые понимали его значимость. Однако творчество Быкова на Западе должным образом еще не осмыслено.
Поддержал борьбу за независимость и изменил историю
Примеров, когда отечественные писатели меняли историю, хватает. Лучший из них - пожалуй, Владимир Короткевич, который не просто заинтересовал беларусов их собственным прошлым, но и вернул им утраченную преемственность с ним, вдохновил нацию на восстановление независимости и во многом «придумал» Беларусь. Аналогичную по масштабу роль в начале ХХ века играли и другие отечественные классики - от Янки Купалы до Якуба Коласа. Всех их объединяет то, что эти писатели действовали не напрямую, а через свои произведения, формируя сознание своих читателей. Этим может заслуженно похвастаться и Василь Быков. Но он не остановился и пошел дальше, меняя историю еще и действиями.
В 1988-м случились два ключевых момента. Археолог Зенон Позняк написал статью «Куропаты - дорога смерти», в которой впервые рассказал о массовых расстрелах под Минском, происходивших в сталинские времена. Чтобы пробиться через цензуру, у Быкова попросили написать предисловие - он его подписал как лауреат Ленинской премии, в чем был точный и прагматичный расчет.
«Не як герой сацыялістычнай працы ці дэпутат Вярхоўнага Савету. <…>. І справа ня ў тым, што герояў і дэпутатаў у БССР былі дзясяткі і сотні, а колькасьць ленінскіх ляўрэатаў можна было пералічыць на пальцах. Так, тытул народнага пісьменьніка даваў бы права казаць ад імя некалькіх пакаленьняў народу, які ў часы бальшавіцкага тэрору згубіў найлепшых сваіх прадстаўнікоў. Але ўзгадка імя Леніна рабіла для ЦК ленінскай партыі вельмі няпростай забарону публікацыі - гэта пагражала скандалам, якога ў Беларусі яшчэ не здаралася. Артыкул надрукавалі, і гэта быў той самы рэдкі для Беларусі выпадак, калі афіцыйныя рэгаліі спрацавалі супраць сыстэмы», - писал исследователь Сергей Наумчик. Позняк неоднократно говорил последнему, что выход статьи без предисловия был бы проблематичным.
Текст получил невероятный резонанс. Как писал исследователь Александр Федута, «Беларусь проснулась. Разбудили ее Алесь Адамович (кстати, один из лучших друзей Быкова. - Прим. ред.) и Зенон Позняк. Первый рассказал правду о Чернобыле, второй - о Куропатах».
Второй ключевой момент - создание Беларусского народного фронта (БНФ), самой крупной оппозиционной организации, которая вскоре поставила перед собой цель провозглашения беларусской независимости. В октябре того же 1988-го (текст о Куропатах вышел в июне) в здании тогдашнего Дома кино, которое размещалось в отобранном у верующих Красном костеле, прошло учредительное собрание «Мартиролога Беларуси» - организации памяти жертв сталинизма.
Позняк решил в этот день создать оргкомитет БНФ. Об этом он сказал только двоим, включая Быкова. На собрании тот выступил со вступительным словом, после чего предложил избрать председателем «Мартиролога» Позняка. Представитель компартии сунулся на трибуну, чтобы сорвать голосование, но Быков решительно взял микрофон: «Наступнае, што павінна быць: хто супраць кандыдатуры? Прашу падняць рукі! Хто ўстрымаўся? Няма! Усё!» Раздались аплодисменты. После избрания Позняк уже через несколько минут предложил проголосовать за создание оргкомитета БНФ.
Быков и далее поддерживал деятельность Фронта и выступал за независимость страны. Но эти два эпизода позволили ему изменить отечественную историю.
Одним из первых выступил против Лукашенко
Распад СССР Быков встретил в статусе живого классика со всеми возможными регалиями: самые весомые из них мы перечисляли выше, говоря о предисловии к статье о Куропатах. Вскоре, в 1994-м, писателю исполнилось 70 лет. Если бы он захотел отойти от общественной жизни или не высказываться о наиболее острых вопросах, вряд ли бы кто-то стал его осуждать или упрекать.
Писатель же выбрал другой путь, так как у молодого беларусского государства появились угрозы. 26 августа 1993 года в московской коммунистической газете «Правда» под красноречивым заголовком «Да возродится!» вышло интервью с депутатом парламента Александром Лукашенко. В нем последний выступил за создание одного государства с Россией и ликвидацию независимости.
Уже 1 сентября в «Народной газете», выходившей тиражом более 500 тысяч, был напечатан ответ Быкова. Цитируя Лукашенко, он нигде не упоминает его фамилию. «Іншымі словамі, кажа пра яго як пра зьяву. І зьяву вельмі небясьпечную», - комментировал Сергей Наумчик. «Вядома, у свой час у гэтай газэце даводзілася чытаць і не такія матэрыялы <…>, але каб з гэткай ашаламляльнай адкрытасьцю паставіцца да кволай незалежнасьці краіны, дзе нарадзіўся і жывеш, дзе будуць жыць твае дзеці, - такое трэба пашукаць у наш час сярод самай чырвона-карычневай прэсы», - писал Быков.
Классик предупреждал соотечественников об опасности, но его не услышали: через год Лукашенко избрали первым беларусским президентом. В течение девяностых из-за его действий существовала реальная угроза беларусской независимости. Но писатель не стал молчать. Он продолжал высказываться в произведениях - одна из его последних повестей, «Афганец», рассказывала о солдате-«афганце», который решает убить тирана - речь явно шла о беларусских реалиях. Произведение опубликовали уже после смерти Быкова, который выступал против нарушения Лукашенко законов и установления диктатуры.
«Ён сьвядома падставіў сябе пад удары камуністычнай прапагандысцкай машыны, прычым удары значна больш моцныя і цынічныя, чым у 1960-я гады, калі Быкава цкавалі за ягоныя творы. Кнігі камуністычныя правадыры яшчэ маглі цярпець; выступы супраць іхняй манаполіі на ўладу - ніколі», - отмечал Сергей Наумчик.
Это привело к тому, что Быкова перестали печатать в государственных издательствах. Книга «Сьцяна», набранная и вычитанная автором в корректуре, пролежала в одном из них три года, пока писатель сам не забрал рукопись. Литератора травила государственная пресса, его телефон прослушивали.
Когда Быков наконец решил эмигрировать, ему обещали создать все условия, требовалось только встретиться с Лукашенко. Писатель отказался - и в 1998-м уехал в Финляндию. Впоследствии он жил в Германии и Чехии и вернулся домой только перед смертью, в 2003 году.
Прощание с Быковым стало действительно всенародным - такого Минск не знал со времен гибели лидера БССР Петра Машерова в 1980-м. Церемония прощания длилась пять часов. Гроб накрыли национальным бело-красно-белым флагом и несли на руках от Дома литератора, что около площади Победы, до Восточного кладбища. За ним шло около 10 тысяч человек.
Читайте также